linkka (linkka) wrote in victory_faces,
linkka
linkka
victory_faces

  • Location:
  • Mood:
  • Music:

Продолжение рукописи деда

 
     Сквозь туман виднелись два фашистских солдата, которые строчили из пулемета в сторону наших окопов.
     Я окончательно убедился, что кроме нас четверых, в немецкой траншее никого из наших нет.
     Где остальные? Где весь батальон?
     Я решил: пока не схватили, или не уничтожили нас немцы – быстрее удирать к своим.
     Переглянувшись с Заногой. Мы без слов побежали назад, к тому месту, где оставался пулеметчик с пленными. Почти одновременно с нами, с другой стороны появился Ившин с окровавленным лицом. Кровь струйками текла по всему лицу, заливая шею и грудь.
    
Что случилось с ним – спрашивать не было времени. Я торопливо скомандовал: «Бегом к своим!».
     Подоткнув дулами автоматов пленных, мы все выскочили из траншеи, и во весь опор помчались в свои окопы, гоня впереди себя четверых пленных врагов.
     Слышался непрерывный свист пуль, но еще не рассеявшийся туман, скрывал нас от прицельного огня. До своей траншеи мы добежали невредимыми.
     Встретил нас командир батальона, которому я с волнением, сумбурно доложил о возвращении из немецких окопов, в доказательство сдавая пленных.
    А комбат проявил недовольство тем, что я вернулся из занятой нами траншеи. Он резко говорил, что надо было там удерживаться до конца, до смерти, пока не подошел бы туда весь остальной батальон, который сейчас залег где-то на нейтральной полосе.
     Ему, отсиживающемуся в своих траншеях, окруженному связными и ординарцами, наплевать было на наши жизни. Для него совсем не имело значения, если бы мы все погибли, или нас враги захватили в плен. Ему нужен был личный престиж и хоть какой-то успех батальона для доклада наверх.
     А людей война спишет, как списала уже многие миллионы.
     Ну, а сегодняшнего наступления, оказалось, противник ждал, и как только батальон пошел в атаку, обрушил по нему ураганный огонь, из-за которого цепь остановилась и залегла на нейтралке, где проходила дорога с кюветом и деревьями по бокам. В этом кювете и укрылись все роты.
     Сейчас, комбат приказал мне добраться до подразделений и передать его приказ: по сигналу зеленой ракеты, поднять людей в атаку и занять первую траншею противника.
     Туман к этому времени постепенно рассеялся, поэтому, бежать мне придется у всех на виду, по совершенно открытому месту, под прицельным огнем врага.
    Я понял, что комбат посылает меня на верную смерть..
    В этой обстановке, добежать туда живым можно было только чудом. Но непослушание командиру в бою – недопустимо. Оно жестоко каралось, вплоть до расстрела. Да у меня и мысли не было о невыполнении приказа. Нужно бежать и поднимать бойцов в атаку.
     Мой подкомвзвод Ившин, с перевязанным лицом, уже отправился в медсанбат. Его лицо посекли мелкие осколки от гранаты, брошенной в него гитлеровцем, когда он двигался по немецкой траншее, разыскивая своих, которых там не было.
      А сейчас я побегу, вдвоем со своим верным Заногой.
     Каким хорошим дядькой был этот украинец, солдат Занога. Мой связной, а практически ординарец, он заботился обо мне всегда, как о своем сыне (по возрасту я ему годился в сыновья). Ели мы с ним из одного котелка, и часто, подвигая котелок с кашей, или супом, он ласково говорил на своем певучем украинском: «Иштэ, иштэ богаче», или «Вы поспытэ, а я посижу, подэжуру.»
     Не редко он удерживал меня бежать под сильный огонь, показывал более безопасные места, часто готовил укрытия.
     Сейчас, перед броском под смертоносный огонь, я тихо сказал: «Пошли, батя»,
     Мы одновременно выпрыгнули из траншеи и помчались навстречу бешеной стрельбе. Пули роем свистели и чвиркали вокруг меня. Многие из них трассирующие, как молнии мелькали рядом с головой.
     Я бежал и ждал: вот сейчас, вот сейчас стукнет в мое левое плечо. Почему мне так думалось про левое плечо, не знаю. Но думалось именно про левое и только про плечо.
     Бежать до лежащей цепи нужно было не более двухсот метров, но бежать так быстро, как только способен, полностью выкладываясь.
      Но выдохся я, не добежав до кювета, шагов пятнадцать, и шлепнулся в попавшуюся под ноги небольшую воронку от снаряда. Я лежал несколько минут, успокаивая дыхание и волнение.
     Но надо было преодолеть и эти пятнадцать шагов. Ах, как трудно заставить себя снова подниматься под пули. Но надо!
     Я рывком вскочил и мгновенно услышал противное чвирканье пуль у своих ушей. По мне стреляли прицельно и много. Однако, проскочил незадетым оставшееся пространство и с разбегу упал в кювет, прямо на кого-то из солдат. Тот охнул, выругался, но улыбнулся, подвинулся, уступая мне место рядом с собой.
     Оказывается, многие из лежащих здесь, с замиранием сердца, наблюдали за нашим бегом под ураганным огнем, и каждое мгновение ждали нашего последнего шага. Но мы оба с Заногой уцелели, добежали до этого дорожного кювета.
     В кювете, под снегом, земля оказалась не замерзшей и люди, работая лежа, уже успели вырыть довольно глубокие окопы.
     Я передал командирам рот и взводов, приказание комбата об атаке по его сигналу и что требуется во что бы то ни стало, вражескую траншею – захватить.
     Через несколько минут наши артиллеристы и минометчики сделали три-четыре залпа и тут же взлетела зеленая ракета.
     Командиры подали команду: «Встать, в атаку вперед!» Но бойцы успели сделать лишь попытку подняться, как мгновенно, еще больше усилился огонь и прижал их снова к земле, при этом ранив сразу несколько человек.
     Стало ясно, что никакая атака сейчас, в этих условиях невозможна. Она была бы бессмысленной и губительной. Поэтому, мы так и остались лежать в этой придорожной канаве, в течении всего дня до наступления темноты.
      Днем пытались протянуть к нам кабель, чтобы иметь телефонную связь с командиром батальона, но посланные два связиста с катушкой и аппаратом, не прошли и половины расстояния, как оба погибли. На смену им был послан еще один, который не добежав до погибших был тоже сражен.
     Больше не делалось попыток посылать кого-либо к нам.
     Только с наступлением темноты, к нам прибыл связной с приказанием командования – всем отойти в свои окопы.
     Мы, замерзшие и голодные, с онемевшими конечностями от неподвижного лежания целый день в промерзлой земле, неуклюже поднялись и осторожно двинулись назад.
     Огонь противника почти прекратился.
     Но вдруг, около своих окопов, стали раздаваться взрывы. Как оказалось, некоторые бойцы, отходя в темноте, не попадали в проходы, через минное поле и стали подрываться на своих минах.
     Сколько их подорвалось? Я не знаю.
     Так же не знаю и того, как прошел сам: или попал в проход, или шел по заминированному участку, но случайно не наступил ни на одну из мин.
     Нам с Заногой сегодня чудовищно везло. За этот день мы оба могли погибнуть ни один раз, но пока оставались живыми и невредимыми.
     В первый раз Занога мог погибнуть еще тогда, когда бегал по немецкой траншее и там налетел на автоматную очередь фашиста, но у того, вероятно, сильно дрожали руки, если он с очень близкого расстояния не попал в него, прострелив только полу шинели в двух местах. Зато Занога не промахнулся. Второй гитлеровец, находившийся рядом, сам сдался в плен.
     В другой раз повезло ему тогда, когда мы с ним бежали к залегшей на нейтралке цепи батальона. Тогда пуля попала ему в карман шинели и повредила лежавшую там ручную гранату, но она каким-то чудом не взорвалась и не разнесла его.
     Ну а сейчас, когда я возвратился в свою траншею, там уже шел ужин.  Нужен был Занога с котелком, но его нигде не было. Я спрашивал о нем многих солдат, однако никто его не видел. Только примерно через час он появился. На мой вопрос: где был? Он рассказал, что когда возвращаясь подходил к своим окопам, шедший рядом с ним солдат, наступил на мину и подорвался, а его, Заногу, взрывной волной оглушило, ударило об землю, отчего он потерял сознание, а очухавшись, пришел сюда в траншею.
     Никакого ранения и на этот раз он не получил, а только был оглушен и отброшем в сторону. Было это настоящее везение – как рожденному в рубашке.
     Не знаю, как Занога, а я на самом деле родился в рубашке. А узнал я о том, что родился в рубашке, только когда уходил в армию. Тогда об этом мне рассказала мама и дала ссохшийся комочек плевы, серого непрозрачного цвета, неопределенной формы и наказала хранить ее пуще глаза своего, ибо она – спасение мое от всех несчастий и напастей.
     Я спрятал этот комочек в кожаный отцовский бумажник и нигде с ним не расставался. Но будучи еще в Ачинске, в Киевском училище, однажды ночью, из моих брюк бумажник украли.
     Так и пропала навсегда моя «рубашка».
     Но вернусь к тому, очень тяжелому для меня, январскому дню.
    Без всякого сомнения, этот день для нас с Заногой был более опасным, чем для любого другого человека из нашего батальона, участвовавшего в том бою.
     Мы только чудом остались живыми и не ранеными, да еще захватили в плен четверых вражеских солдат.
     За этот боевой день, меня представили к награде орденом «Отечественная война II степени», а Заногу – к ордену «Красной Звезды».
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment